На конкретных примерах (политика в области геномного надзора и продовольственной безопасности, нормативная биовласть, проекты де-экстинкции частных компаний) демонстрируются новые формы управления популяциями, геномами и экосистемами. Особое внимание уделяется де-экстинкции как «лаборатории» новой биовласти, претендующей на управление и конструирование жизни. В работе систематизируются ключевые этические вызовы: нарушение телесной автономии, углубление социального и генетического неравенства, дегуманизация, риски милитаризации. В завершение предлагаются философско-этические рамки противодействия (утилитаризм, деонтология, добродетельная этика) и институциональные меры, направленные на предотвращение установления техно-авторитарных режимов, эксплуатирующих биологическую природу. Введение Развитие биотехнологий в 2020-е годы — от генного редактирования CRISPR-Cas9 и нейроинтерфейсов до коммерческих проектов де-экстинкции — радикально усиливает возможности вмешательства в человеческую и нечеловеческую жизнь [4, 5]. На фоне этого возникает концепт «биотехнологического фашизма»: идеологии и практик, в которых государства или корпорации используют биологию как инструмент тотального управления популяциями, геномами и экосистемами [6, 7]. Отталкиваясь от фукоанской концепции биополитики и биовласти, можно говорить о переходе от дисциплинарной власти над телами к управлению самой жизнью как такой [4, 8]. Фукоанская концепция власти включает в себя несколько ключевых аспектов:
Эти концепции подчёркивают, как власть может быть использована для контроля над поведением и жизнью людей, а также как она может быть адаптирована к новым технологиям и условиям жизни. Фукоанские идеи остаются актуальными и в XXI веке, когда общественные институты и технологии продолжают развиваться. Этические вызовы здесь включают нарушение автономии, углубление социального неравенства, дегуманизацию, милитаризацию биотехнологий и риски де-экстинкции [9, 10]. Цель статьи — реконструировать исторический контекст, проанализировать актуальные примеры 2025–2026 годов, предложить философско-этические рамки и очертить возможную архитектуру противодействия биотехнологическому фашизму [6, 11]. Исторический контекст биологического превосходства Идея использования биологии для обоснования иерархий имеет долгую историю: от евгенического движения начала XX века до нацистских программ «расовой гигиены» [4]. В фашисткой Германии «Закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями»[1] привёл к сотням тысяч принудительных стерилизаций и программе «акция Т4»[2], где уничтожение людей оправдывалось «генетической нагрузкой» для народа [4, 7]. В США решение Верховного суда по делу Buck v. Bell (1927 г.)[3] легитимировало стерилизацию «умственно отсталых», демонстрируя, как право может институционализировать биологический отбор [6]. Переход к современным биотехнологиям не отменяет, а трансформирует эти паттерны [4]. Скандал с He Jiankui (его ещё называют «китайским доктором Франкенштейном»), отредактировавшим ген CCR5 у человеческих эмбрионов с заявленной целью защиты от ВИЧ, стал символом «либеральной евгеники», в которой рынок и индивидуальное желание улучшения скрещиваются с глобальными неравенствами [12, 13]. Анализы по управлению наследуемым редактированием генома (HHGE) на примере Южной Африки показали, что даже сильные по содержанию регуляторные рамки могут разрушиться под политическим давлением и процедурной хрупкостью [14, 15]. Одним из наиболее радикальных проявлений сочетания биотехнологий и властных практик становится де-экстинкция[4] [24, 25]. Так, в 2025 году компания Colossal Biosciences объявила о рождении «лютоволка», представив его как шаг к воскрешению вымершего вида [26, 27, 28]. Речь идёт о генетически модифицированных серых волках, несущих набор аллелей, реконструированных по древней ДНК, выношенных суррогатными матерями-собаками [29, 30]. Параллельно продвигаются проекты по «возвращению» шерстистого мамонта, тасманийского тигра и додо, с активной разработкой искусственных маток и крупных биобанков для массового разведения [31]. В совокупности это ведёт к приватизации решений о том, какие виды «достойны» возвращения, в каком виде и для каких целей, смещая центр тяжести эволюционного контроля от природы и публичных институтов к частным компаниям и их партнёрам [29, 32]. Основные этические вызовы биотехнологического фашизма Нарушение телесной автономии. Кантианский принцип[5] отношения к человеку как к цели, а не средству, оказывается под угрозой в условиях, когда биотехнологии позволяют глубоко вмешиваться в телесность без полноценного и свободного согласия [4, 10]. Нейроинтерфейсы и инвазивные импланты, подобные разрабатываемым коммерческим и военным проектам, открывают возможность мониторинга и модификации когнитивных процессов, что в авторитарных контекстах легко превращается в инструмент политического контроля [5, 34]. Масштабные биометрические базы (вроде индийской Aadhaar[6]) и геномные регистры, интегрированные с системами социального рейтинга, создают инфраструктуру для постоянного надзора над телом и поведением, где отказ от участия становится практически невозможным [9, 11]. В такой ситуации свобода тела постепенно заменяется на управляемое «участие» в биополитическом проекте. Углубление социального неравенства. Доступ к высокотехнологичным методам лечения и «улучшения» распределён крайне неравномерно [4, 10]. Например, генная терапия с высокой стоимостью показывает, как дорогостоящие технологии становятся доступными лишь узким группам, формируя «генетическую элиту» [9, 34]. Исследования в области глобальной геномики демонстрируют резкий дисбаланс: значительная доля генетических данных приходится на популяции Европы, Северной Америки и Восточной Азии, тогда как африканские и иные регионы остаются недопредставленными [6, 20]. В перспективе это означает, что одни группы получают преимущества в диагностике, терапии и потенциальном «улучшении», тогда как другие закрепляются в статусе «генетически отстающих» [10]. При сочетании с рыночной логикой и политикой это ведёт к формированию новых каст неравенства, основанных на биологическом капитале. Дегуманизация и потеря разнообразия. Фокус на стандартизации здоровья и «улучшении» ведёт к нормализации инженерного отношения к жизни [7, 35]. Данные по агробиоразнообразию показывают, что с начала XX века человечество утратило большинство локальных сортов и пород, заменив их ограниченным набором высокопродуктивных линий [29, 36]. Аналогичный вектор может проявиться и в отношении человеческого и животного генома, где «желательные» черты будут усиленно воспроизводиться, а «нежелательные» — устраняться. Де-экстинкция усиливает этот процесс [24, 25]. Например, случай с «лютоволком» показывает, что создаваемые животные рискуют жить в условиях ограниченного благополучия, а их онтологический статус остаётся неопределённым: это уже не «дикий» вид, но и не просто лабораторная модель [29, 30]. В результате виды превращаются в управляемые биоконструкты, а само понятие естественного разнообразия подменяется дизайнерскими решениями корпораций и государств [29, 37]. Риск злоупотреблений властью и милитаризация. Слияние искусственного интеллекта, больших данных и биотехнологий усиливает потенциальные злоупотребления [5, 9]. Алгоритмические модели позволяют предсказывать предрасположенность к заболеваниям, психическим особенностям и даже вероятностным поведенческим паттернам, что при определённых политических настройках может быть использовано для профилактического контроля или дискриминации [11, 33]. В сфере безопасности и обороны биотехнологии всё чаще рассматриваются как стратегический ресурс: от биозащиты до возможных форм «усиления» человеческой работоспособности [5, 38]. Геномные базы и де-экстинкционные технологии могут получить военное измерение — от разработки устойчивых к стрессу животных-носителей до символического использования «воскрешённых» видов в националистической риторике [32, 39]. Де-экстинкция как лаборатория биотехнологического фашизма. Де-экстинкция представляет собой особенно показательный «полевой эксперимент» биовласти [24, 25]. В работах по философии де-экстинкции подчёркивается, что «возвращённые» виды — это не восстановление прошлого, а создание новых биообъектов с высоким уровнем технологической и правовой неопределённости [24, 40]. Случай с «лютоволком», детально разобранный в исследованиях 2025 года, демонстрирует целый комплекс проблем: значительную эмбриональную смертность, долгосрочные риски благополучия, отсутствие адекватной правовой защиты гибридных организмов и слабую экологическую обоснованность [29, 30, 37]. При этом де-экстинкционные проекты структурированы как коммерческие инициативы с ярко выраженным брендингом и стратегией монетизации данных и технологий [31, 32]. Частная компания фактически становится арбитром, решающим, какие виды будут «возвращены», где и как они будут существовать и какие научные и экономические выгоды будут извлечены [29, 31]. В сочетании с государственными интересами в области климата, туризма или национального символического капитала это создаёт пространство для техно-националистических проектов, в которых управление эволюцией становится политическим ресурсом [39, 41]. С точки зрения биотехнологического фашизма де-экстинкция демонстрирует переход от управления существующей жизнью к конструированию новых форм жизни, подчинённых логике рынка и власти [25, 30]. Философско-этические рамки противодействия Утилитаризм и оценка последствий. Утилитаристские подходы, ориентированные на суммарную полезность, требуют сопоставления предполагаемых выгод (экологическое восстановление, научное знание) и вреда (страдания животных, экологические риски, социальные эффекты) [30, 43]. В случае де-экстинкции современные обзоры указывают на высокую степень неопределённости в отношении долгосрочных выгод и значительные, уже наблюдаемый вред [29, 30]. Это оправдывает более строгие критерии допустимости и необходимость независимой оценки последствий. Деонтология и неприкосновенность. Деонтологические подходы подчёркивают недопустимость использования людей и животных исключительно как средств даже ради потенциально больших благ [4, 10]. В контексте наследуемого редактирования генома и де-экстинкции это означает необходимость жёстких ограничений на вмешательства, которые необратимо затрагивают будущие поколения или создают новые формы жизни без возможности их согласия [44]. Нюрнбергский кодекс и последующие декларации (включая документы ЮНЕСКО по биоэтике) можно рассматривать как основу для расширения принципов неподконтрольности тела и генома произвольным экспериментам [5, 9]. Добродетельная этика и биоответственность. Добродетельная этика акцентирует не только правила и последствия, но и качества субъектов — исследователей, политиков, корпораций [7, 35]. В биотехнологическом контексте это приводит к идее «биоответственности»: сформированию устойчивых добродетелей умеренности, заботы, уважения к уязвимости и разнообразию [10]. Соответствующее образование, участие общественности и прозрачность решений становятся не дополнительной опцией, а необходимым условием легитимности биополитических практик. Институциональные меры Современные исследования управления биотехнологиями подчёркивают важность многоуровневых институтов с акцентом на безопасность по замыслу (англ. secure by design) и учёт этических, правовых и социальных последствий [5, 9]. В контексте биотехнологического фашизма это может включать:
Заключение Биотехнологический фашизм не является чисто гипотетической угрозой; он просматривается в реальных конфигурациях власти, где геномные базы, де-экстинкция, военные исследования и корпоративная коммерциализация сливаются в новые режимы управления жизнью [6, 9]. Примеры из 2025–2026 годов — от южноафриканских дебатов о наследуемом редактировании до проектов Colossal Biosciences и геномной экспансии Китая — свидетельствуют о необходимости пересмотра биоэтического статус-кво в сторону более политически осведомлённой, глобально ориентированной и институционально подкреплённой биополитики [29, 30, 43]. Перспективным направлением выглядит создание специализированных транснациональных этических комитетов, способных рассматривать не только отдельные нарушения, но и системные проявления биотехнологического фашизма [6, 46]. Только сочетание философской рефлексии, сильных правовых рамок, общественного участия и технических гарантий может обеспечить, чтобы биотехнологический прогресс не стал инструментом нового тоталитаризма, а служил поддержанию человеческого достоинства [4, 10]. Список литературы / References
[1] Закон о предотвращении рождения потомства с наследственными заболеваниями, принятый 14 июля 1933 года и вступивший в силу с 1 января 1934 года, был нацистским законом, который предусматривал принудительную стерилизацию определённых категорий граждан с целью сохранения чистоты «арийской расы» и предотвращения рождения потомства с возможными генетическими заболеваниями. Всего за период 1933—1945 были насильственно стерилизованы около 400 тысяч человек. Согласно этому закону, лица, не соответствующие представлениям о расовой гигиене, подвергались принудительной стерилизации для обеспечения чистоты генофонда немецкого народа и нераспространения «наследственных заболеваний» в следующие поколения. Согласно тексту § 1 закона, наследственными заболеваниями, от которых необходимо защищать генофонд, признавались: также принудительной стерилизации должны были быть подвергнуты все оставшиеся в живых лица частично еврейского происхождения, лица частично африканского происхождения, цыгане и ениши. [2] Программа «акция Т4» была одной из самых мрачных и жестоких глав в истории национал-социализма. Она была запущена в 1939 году и была направлена на уничтожение людей, считавшихся наследственно неполноценными или нежелательными для немецкого общества. Программа была частью нацистской политики «чистоты расы» и была воплощением идеологии нацистского режима. Всё проводилось в рамках новой тогда науки евгеники. [3] Решение Верховного суда США по делу Buck v. Bell (1927 г.) подтвердило законность статута о принудительной стерилизации «неполноценных» людей, включая умственно отсталых, с целью «защиты и здоровья нации». Это решение рассматривалось как пример негативной евгеники — улучшения человечества путём предотвращения размножения дефектных особей. Концепция евгеники была разработана Фрэнсисом Гальтоном и получила распространение в Европе и США в начале XX века. [4] Де-экстинкция — это процесс воссоздания вымерших видов с помощью генной инженерии и клонирования. Основные направления в этой области включают: CRISPR-технологию, клонирование, прокси-виды [1, 2, 3]. [5] Кантианский принцип, в частности, принцип справедливости, является важной частью философии Иммануила Канта. Этот принцип подчёркивает, что справедливость является основополагающим элементом человеческой жизни и является неотъемлемой частью морального поведения. Кант утверждает, что справедливость не может быть достигнута без морального выбора и ответственности. Он считал, что каждый человек должен стремиться к высшей справедливости, которая является неотъемлемой частью человеческой природы. [6] Aadhaar — это уникальный идентификационный номер, который присваивается каждому жителю Индии. Система была разработана Управлением уникальной идентификации Индии (UIDAI) и включает более 1,38 миллиарда пользователей. Она используется для подтверждения личности, получения государственных субсидий и доступа к финансовым услугам. |
||
Этические вызовы биотехнологического фашизма
НАШИ КНИГИ
Другие журналы
"Издательства ОКИ"
ПАРТНЕРЫ
Popular articles
No 2 (2023)
No 4 (2023)
Efficacy of interleukin-6 inhibitors as a tool for preventive anti-inflammatory therapy for COVID-19
No 1 (2024)
No 3 (2024)
Keywords
COVID-19
QALY
adverse drug reactions
budget impact analysis
clinical trials
coronavirus
cost-effectiveness analysis
cost-utility analysis
health technology assessment
pharmacoeconomics
pharmacovigilance
анализ влияния на бюджет
анализ затраты-эффективность
анализ минимизации затрат
анализ эффективности затрат
артериальная гипертония
качество жизни
клинические исследования
фармаконадзор
фармакоэкономика
фармакоэпидемиология
115522, Moscow, Russian Federation, Moskvorechye str. 4-5-129
LLC "Publishing House OKI"
Tel. +7 (910) 449-22-73
e-mail: clinvest@mail.ru
